Поэт затонувшей субмарины

Никогда до конца не зная, что будет с нами завтра, мы, однако, планируем свою жизнь на годы вперед, отодвигая мысль, что, если этому миру захочется перевернуться, он непременно это сделает, изменившись сам и нас изменив настолько, что мы не сможем вспомнить, о чём мечтали еще вчера, кого любили, чего хотели, кому молились… Может быть, мы окажемся там, куда никогда не стремились, или потеряем то, чем дорожили больше всего. У жизни для нас всегда есть пара-тройка сложных задач, которые мы решаем, считая это своей судьбой, обретая в этом силу, знания и новые качества,  по которым и запоминаемся, остаемся в памяти у этого мира.

В 1920-м году  страна окончательно захлебнулась в гражданской войне. Одни проклинали Российскую империю,  другие  пытались защитить хотя бы то, что от нее осталось. Переполненный  оккупационными войсками Владивосток - последний очаг сопротивления новому режиму. Здесь  свои автономные правительства,  думы, воеводства. Каждый месяц - мятежи, восстания, военные перевороты.  Город на краю страны пытался жить по прежнему, давая многим людям надежду, что все еще можно исправить. По воспоминаниям современников, во Владивостоке было оживленно: военные корабли в бухте, звон шпор на улицах, плащи итальянских офицеров, оливковые шинели французов, белые шапочки моряков-филиппинцев. На городских зданиях развевались иностранные флаги, бухта была переполнена кораблями, порт забит военными грузами. 

Холодным мартовским днем в портовый и пока ещё свободный от большевиков город по поддельным документам писаря охранной стражи КВЖД приехал отставной офицер царской армии Арсений Митропольский. Как и тысячи людей, во Владивосток в тот год его привела гражданская война.  Шансов найти знакомых в городе у него было мало, шансов найти работу еще меньше. Он продал свой «Браунинг», а когда кончились последние деньги, у отставного поручика оставался только один путь. Он выкурил шесть папирос кряду и, пока сердце бешено колотилось, постучался в дверь Комендантского управления. На вопрос вышедшего военного, что надо, он спокойно попросил: «Мне плохо, положите меня в госпиталь...»

За те несколько дней, что поручик пролежал в госпитале, во Владивостоке произошел очередной военный переворот. Власть перешла в руки к японцам. Из госпитального окна Митропольский наблюдал за вереницами красных, которые уходили в сопки, чтобы стать партизанами. Он вспомнил войну, Австрию, окопы, убитых товарищей, потом другую войну, гражданскую, опять окопы, опять убитых товарищей… Как и миллионы граждан бывшей Империи, поручик все потерял и к тому же чертовски устал, поэтому радовался чистой койке, горячему чаю, хлебу, местным газетам. В их воскресных выпусках он увидел на удивление много стихов: там публиковались некто Третьяков, Асеев, какая-то Екатерина Грот. Поручик вспомнил, что когда-то, еще в Москве, он сам писал стихи, выпросил у медсестры пару листов скверной рецептурной бумаги и написал короткое стихотворение. Закончив, поставил имя Арсений, а потом, на минуту вспомнив убитого под Тюменью  друга, подумал: «Пусть живет в моих стихах…» и добавил – Несмелов. Так в палате одного из госпитальных корпусов в районе Гнилого Угла во Владивостоке офицер  Арсений Митропольский навсегда превратился в поэта Арсения Несмелова.

Написанное в госпитале стихотворение Несмелов отправил в одну из местных газет. Оно так понравилось редакции, что та, вопреки правилам, опубликовала его не в воскресном номере, а в будничном.

Серб, боснийский солдат и английский матрос

Поджидали у моста быстроглазую швейку

Каждый думал – моя. Каждый нежность ей нес

И за девичий взор и за нежную шейку…

И присели – врагами взглянув, - на скамейку

Серб, боснийский солдат и английский матрос…  

Серб любил лишь Дунай, англичанин давно

Все вокруг презирал кроме трубки и виски…

А девчонка не шла. Становилась темно,

Опускали к реке тучи саван свой низкий…

И солдат посмотрел на матроса как близкий,

Будто другом тот был или знались давно.

Каждый хочет любить, и солдат и моряк,

Каждый хочет иметь и невесту и друга

Только дни тяжелы, только дни наши вьюга,

Только вьюга они, заклубившая мрак.

Закурили, сказав на своем языке

Каждый  что-то о том, что Россия  - болото.

И на лицах у них от сигар позолота

Колебалась. А там, далеко, на реке

Русский парень запел заунывное что-то…

Каждый хмуро ворчал на своем языке...    

Стоя с газетой в руках в маленьком сквере возле памятника адмиралу Невельскому, Несмелов несколько раз перечитывал стихотворение. Он так радовался своей удаче, что не заметил, как за ним пристально наблюдает респектабельный японец. Протянув визитку, тот представился редактором «Владиво-Ниппо» - газеты японских оккупационных войск. Эта газета стала первым местом работы Несмелова во Владивостоке. В  ней Митропольский, а теперь уже Несмелов,  редактировал статьи, писал фельетоны, в которых по просьбе начальства «крыл» всех, кроме японцев. В ответ все «крыли» японцев, а заодно и Несмелова.

Поселился поэт на Чуркином мысу, самовольно заняв старую брошенную  казарму и  добираясь на противоположный берег с помощью китайцев-лодочников. Свой первый выход в море Несмелов запомнил на всю жизнь, описав его в воспоминаниях:

«Я глянул в сторону и обмер. Шагах в тридцати-сорока от нас из воды бесшумно выныривали огромные черные лоснящиеся спины и так же бесшумно исчезали в воде, чтобы через минуту  появиться вновь, в другом месте, иной раз еще ближе к лодке. Акулы, киты? А черт его знает! Опрокинет лодку и сожрет, вывернутых, нас. Пройдя две войны, досадно будет умереть вот так.

- Назад дьявол! - заорали мы на китайца-лодочника. - Назад!

Но китаец смеялся, смеялся нам в глаза и продолжал «юлить». Наш страх не передался ему ни на йоту.

- Фангуле пуе!  - ответил он, наконец  - капитана бояться не надо. Его, - мотнул он головой в сторону страшных спин, - игоян рыба, его капитан моря есть, игоян бога! Его люди кушай нету, его шибко смирный. Фангули пуе!

Это было мое первое знакомство  с Дальним Востоком, морем и его удивительными обитателями  - кашалотами»

Там же на Чуркине в гостях у приятеля Несмелов познакомится с Владимиром Арсеньевым. Об этой встрече поэт будет вспоминать с особой теплотой. Когда весной 1924 года, спасаясь от преследований и ареста, Несмелов решит уйти  пешком через границу в Китай,  он придет попрощаться с Арсеньевым к нему в городской музей и, поделившись планами, попросит совета. Арсеньев на карте укажет ему самый короткий и безопасный путь через границу.

Будучи по настоящему талантливым поэтом, Несмелов без особого труда печатается в местной прессе, быстро обретая известность в городе. Стихи выходят под псевдонимом, оттого никто до определенного времени не знает его в лицо. Слухи о том, что он уродливый горбун, который специально прячется от посторонних глаз, забавляли поэта. Он спокойно редактирует «Владиво-Ниппо», постепенно обживаясь во Владивостоке. Отыскал на Русском острове потерявшуюся из-за войны жену, оброс новыми знакомствами...

До прихода большевиков осенью 1922 года культурная, а особенно литературная жизнь города «кипит» как никогда больше. Во Владивостоке создаются творческие  союзы, литературные и художественные общества. Выпускаются альманахи и сборники стихов. Свободное время Несмелов, как и полсотни других местных поэтов, проводит в «Балаганчике».  Николай Асеев с  Сергеем Третьяковым приспособили старый подвал гостиницы «Золотой Рог» под небольшой уютный кабачок, стащили туда старую гостиничную мебель, обили стены дешевым китайским ситцем. На стихотворные поединки, концерты и дискуссии в нем собиралась вся творческая интеллигенция, а кто-то  даже умудрялся там жить, каждый раз оставаясь  на ночь. 

О том, что доведись  красноармейцам добраться до Владивостока, они не пощадят добрую половину горожан, понимали многие. Поэтому, когда в октябре1922 года войска Народно-революционной Армии подходили к станции Весенняя, город спешно покидали тысячи людей. Несмелов остался. Это был опрометчивый поступок для бывшего белого офицера. Многие газеты закрылись, а новые, советские, его стихов не брали. Несмелов вспоминал: «Жизнь в городе мне стала не по карману. Я перебрался за Чуркин мыс, за сопки, в бухту Улисс. Где жить, мне стало уже безразлично. У бухты этой было, по крайней мере, красивое имя. Рядом с моим домиком, еще выше в гору, находилось кладбище, и на нем в двух лачугах ютились сестры женского монастыря. При монастыре жил батюшка, восьмидесятилетний слепой священник, все еще отправлявший требы. Я любил слушать, как он служит на могилах…  Зимой я стал жить тем, что, пробив луночку во льду бухты, ловил навагу. Профессия, ставшая модной во Владивостоке среди «бывших». Моим соседом по луночке был старый длинноусый полковник. Таскали рыбку и ругали большевиков, а десятого числа каждого месяца являлись вместе в комендатуру ГПУ, коей были взяты на учет. Наконец к весне мне все это порядком надоело…».

Несмелов уйдет в Харбин. Пешком. Взяв только несколько экземпляров изданного во Владивостоке сборника своих стихов. Там он станет одним из самых известных представителей русского зарубежья.   А в 1945 году, когда войска Красной Армии займут Маньчжурию, Несмелова арестуют, как многих других. Он умрет в гродековской тюрьме… и на долгое время пропадет, осторожно вернувшись, сначала в песне  Валерия Леонтьева на свои самые первые стихи, а потом и в полном собрании произведений, которое издательство «Рубеж» после долгой работы выпустит в 2006 году

Облик рабский, низколобый

Отрыгнет поэт, отринет:

Несгибаемые души

Не снижают свой полет.

Но поэтом быть попробуй

В затонувшей субмарине,

Где ладонь свою удушье

На уста твои кладет.

Где за стенкою железной

Тишина подводной ночи,

Где во тьме, такой бесшумной, -

Ни надежд, ни слез, ни вер,

Где рыданья бесполезны,

Где дыханье все короче,

Где товарищ твой безумный

Поднимает револьвер

Но прекрасно сердце наше,

Человеческое сердце:

Не подобие ли Бога

Повторил собой Адам?

В этот бред, в удушный кашель

(Словно водный столб разверзся)

Кто-то с ласковостью строгой

Слово силы кинет нам.

И не молния ли это

Из надводных, наднебесных,

Недохваченых рассудком

Озаряющих глубин, -

Вот рождение поэта.

И оно всегда чудесно,

И под солнцем, и во мраке

Затонувших субмарин.

Арсений Несмелов, Харбин, 1942 г.

Текст: Виктор Шалай

№2, июнь, 2012