Саша Корбут. Идентификация Личности

Читатели нередко спрашивают: как редакции дальневосточного журнала удается приглашать на свои страницы всемирно известных людей, многие из которых, без преувеличения, легенды современности? Никакого секрета: расстояния сокращает наш человек в Нью-Йорке – восходящая звезда журналистики в жанре интервью Саша Корбут.

На вашей визитке значится «Саша Корбут, журналист»… А что бы вы написали в своей идеальной визитке – не для работы, а для жизни?
«Человек». Мне кажется, это лучшая идентификация личности и лучшее мое описание! А если серьезно… Я много думал, кем же все-таки являюсь: артистом, журналистом, писателем?.. И понял, что не журналистом – это точно. Журналист в моем понимании – человек, который информирует, рассказывает о новостях. Я же общаюсь с людьми. Поэтому считаю себя собеседником. Но ведь это не профессия. Так что в визитке пишу «журналист», чтобы сэкономить время на объяснения, но назвать себя журналистом в полном смысле слова не могу, хоть и окончил ДВГУ по специальности «теле- и радио-журналистика», а в Испании изучал «коммуникации» в магистратуре.

Кстати, как вы в Испании оказались?
Когда я учился на последнем курсе университета во Владивостоке, то ощутил… какую-то сильную удушливость. Стало тесно в этом городе. Не потому что я его не любил – любил и до сих пор очень люблю Владивосток! Но во время учебы я активно путешествовал – по Америке, Китаю, полгода прожил в Корее, восемь месяцев – на Канарских островах… Я кочевник по сути своей – на одном месте долго находиться не могу, мне необходимо двигаться, постоянно двигаться дальше, вперед, вверх. Тогда я изучал испанский и решил, что в Испанию и можно будет поехать…

Поехать – за чем? Чего вы ждали от другой страны?
Ничего! Это был какой-то внутренний инстинкт – инстинкт передвижения. Смотрели фильм «Последний король Шотландии»? Там парень, окончив университет, тоже думал, куда поехать, а потом взял глобус, прокрутил его и ткнул пальцем… Я глобус не крутил, но, по большому счету, мне тоже было неважно, куда именно ехать. Мной двигала необходимость уехать из Владивостока. В итоге я оказался в университете в Валенсии.

А как родители отнеслись к вашему решению? Они понимали, что, по большому счету, вы уезжаете навсегда?
Я не очень-то верю в слова «навсегда» и «никогда» – в жизни все относительно. И опять же, «уезжать навсегда» – для меня это значит «переехать в какую-то другую страну». Но переезжать в Испанию я не собирался! Та же история и с Нью-Йорком – я живу здесь три года, но, опять же, это не навсегда. А родители отнеслись к моему решению… спокойно. И мудро. Думаю, им бы очень хотелось, чтобы я был рядом, но они понимали, что мне нужно двигаться.

В Валенсии вы продолжили обучение?
Да, я учился в университете и танцевальной академии. Вообще, журналистика и танцы всегда соблюдали баланс в моей жизни. Порой что-то выходило на первый план, что-то – отступало в тень, потом ситуация менялась… В Валенсии танцы стали моим экономическим доходом. Учеба в магистратуре – это, конечно, здорово, но нужно было как-то выживать материально. Поэтому я устроился в артистическое агентство – с небольшим мюзиклом мы путешествовали по маленьким испанским деревенькам. А по выходным работал танцором в ночных клубах, как когда-то во Владивостоке. Свободного времени, честно говоря, было очень мало: в десять часов утра я приходил в танцевальную академию, учился там до четырех часов, с четырех до девяти часов вечера была учеба в университете. Полумертвый от усталости я возвращался домой, а в выходные работал либо в мюзикле, либо в ночных клубах... Но, как ни странно, всегда находились минуты для дружеских встреч, общения, душевных разговоров – всего того, что мне необходимо для поддержания энергии и уровня счастья в крови.

Может быть, это и была идеальная жизнь?
А что вообще значит «идеальная жизнь»? Наверное, уровень комфорта, необходимый конкретному человеку. Я учился, после учебы шел на другую учебу, а потом на работу, которая отнимала большую часть ночи и выходные – в целом, для творческого человека это, наверное, идеальная жизнь. Но была ли эта жизнь идеальна лично для меня? Наверное, нет. Мне хотелось чуть больше отдыхать и улучшить экономическое положение. Коэффициент времени, потраченный на учебу, был намного выше коэффициента времени, потраченного на работу, поэтому денег у меня, в принципе, не было. Прекрасно помню, как я собирал по пятьдесят центов, чтобы купить что-то одно: бутылку сока либо воды, либо какой-нибудь еды. Бывали моменты, когда у меня было пятьдесят евро на всю неделю – эти небольшие деньги нужно было так рассчитать, чтобы хватило на замороженную рыбу, фрукты, овощи, две шоколадки, необходимые в моем рационе питания, и кофе в университете, потому что я засыпал на парах от усталости. Разве это идеально? Нет!

А какое у вас в то время было внутреннее состояние?
Внешняя ситуация отражается на внутреннем самочувствии – они, мне кажется, очень тесно взаимосвязаны… Конечно, в идеале так не должно быть. Но реальность такова, что если утром вы пьете не хороший кофе, а дешевый, из пакетика, потому что другой не можете себе позволить, то вряд ли ваше настроение будет отличным.

То есть вы против того, чтобы художник оставался голодным?
А почему он должен быть голодным? Кто-то произнес этот постулат, и люди охотно ему верят! Но всегда нужно задаваться вопросом: а действительно ли это так? Я убежден: нет! Лишения доставляют мне дискомфорт. Я не хочу жить, страдая. И не верю, что каждый художник должен мучиться, чтобы создать прекрасное творение. Недавно я слушал лекцию о Марине Цветаевой, и там была высказана мысль, дескать, «художнику нужно находиться в катастрофическом, апокалипсическом душевном состоянии, чтобы создать шедевр». Нет, не нужно! Это всего лишь один из способов достижения красоты и выхода таланта. Но я уверен, что далеко не единственный.

Прожив какое-то время в Валенсии, вы уехали в Нью-Йорк?
Да, этот город стал следующей точкой в моем движении и, надеюсь, что не последней. Хотя чувствую, как постепенно прорастают корни - потихонечку здесь у меня появляются люди, которые образуют некую семью. Любовь к Нью-Йорку растет ежедневно. Все меньше и меньше в душе негатива по отношению к этому городу и все больше позитива. Именно это, мне кажется, и удерживает человека на одном месте. Я еще ни разу не уезжал из Нью-Йорка больше, чем на две недели, и чувства сильной тоски по отношению к нему пока не испытывал. Но уже на третий день где-то в другом месте я мечтаю пойти в свой любимый кафетерий, чувствую, что мне не хватает привычных круассанов и кофе, хочу снова увидеть дорогих сердцу людей, встретиться, поговорить с ними… Безусловно, я намерен продолжить кочевнический путь. Но чувствую, что срастаюсь с Нью-Йорком. И он срастается со мной.

Это хорошие ощущения или… беспокоящие?
Дуальные. Я не люблю рутину, но постоянно с ней сталкиваюсь. Мое танцевальное прошлое тому доказательство. Приходя в зал, я делал одним и те же упражнения изо дня в день в течение двадцати трех лет! Я вживался в рутину! И постоянно с ней боролся. Для меня рутина подобна смерти, это не развитие по спирали вверх, а бессмысленное кручение вокруг своей оси. Поэтому оставаться на одном месте для меня означает прирасти к рутине. С другой стороны, со временем во мне все больше проявляется чувство приземленности: хочется где-то остановиться, создать свой маленький уголок, куда каждый день можно возвращаться, и там всегда будет тепло, потому что там будут люди, с которыми тепло… Надеюсь, я найду золотую середину и построю собственный мир, куда всегда при желании можно возвратиться, но который не будет сдерживать, если мне захочется уйти.

Нью-Йорк подходит для этой цели? Какие у вас были ожидания, и какой оказалась реальность?
Я приехал сюда по приглашению Joffrey Ballet School – одной из старейших балетных школ, и ожидания были очень ясные. Мне хотелось выступать в мюзиклах на Бродвее, познакомиться с Михаилом Барышниковым, танцевать в лучших компаниях и ездить по всему миру... Но ближе к окончанию первого года обучения мои приоритеты и желания кардинально поменялись. Я понял, что не буду великим танцором. Хотя цели «стать великим» и не было – я хотел просто наслаждаться артистической карьерой! Но почувствовал: мой «срок годности» как танцора быстро истекает. Я физически не мог выдерживать большое количество тренировок, появились боли в теле – стало очевидно, что моя танцевальная карьера долго не продлится.

Был и другой сильно повлиявший на меня фактор – мне хотелось работать головой. А эрудированность в профессии танцора очень ограниченна: он работает головой, только когда заучивает хореографию. Эти ограничения меня сжимали – я опять ощутил себя словно в клетке. Из нее хотелось выбраться! И я начал писать. Собеседничество – журналистика – позволяло выдыхать: морально, ментально, интеллектуально. И общаться с разными людьми, а не только с танцорами.

Неужели с танцорами не было общих тем для разговоров?
У нас было очень мало точек соприкосновения. Танец – очень узкий профиль. И танцоры в основном (не говорю, что все!) не интересуются тем, что происходит вокруг. Они посвящают свою жизнь профессии, углубляются в нее, и весь огромный мир вокруг становится размытым. Оказывается лишь фоном, не более. Но это мое личное мнение. Сегодня слушал «Белую студию», где в гостях был Михаил Ефремов. Ведущий спросил, почему он не создал театр. И тот ответил: «Мог бы, но не стал. Мой отец ставил театр выше себя, ради искусства шел на жертвы. Я так не могу.» Полностью подписываюсь под его словами. Я тоже не могу жертвовать собой ради искусства. Не могу посвятить себя одному делу. Мир такой огромный! Такой интересный! Как можно зацикливаться на чем-то одном?

Решение окончить танцевальную карьеру далось легко?
Нет. Я занимался танцами двадцать три года. И продолжаю танцевать, но не так интенсивно, как раньше. Это действительно было сложно – понять, принять сам факт, что мне придется попрощаться с танцами. В тот день, когда я пришел к этому выводу, то ощутил, что должен оторвать от себя двадцать три года жизни. Мне стало страшно: неужели все, что я делал это время, было напрасно? «Судьба привела тебя в Америку, – пытался я размышлять здраво, – в одну из старейших балетных школ, и практически окончив ее, ты понимаешь, что это – не твое… Как минимум, звучит смешно!» И задавал себе вопрос: «А что же дальше?»

И что?
У меня есть профессия, и она с каждым днем становится мне все более интересной. Вот только что делать с теми двадцатью тремя годами, что я посвятил танцу? До сих пор не знаю ответа. Но уверен, что лучше все понять про себя и танцы в двадцать семь лет, чем в семьдесят два. А творческий багаж… Он здесь, со мной – в моих статьях о людях искусства: танцорах, музыкантах, актерах, художниках… Вопросы, которые я задавал себе – о жизни, предназначении, профессии – теперь адресую другим.

Во многих вопросах, которые вы задаете знаменитостям, чувствуется какое-то ваше личное сомнение…
Это действительно так! Все мои вопросы – от любопытства души и… незнания. Чаще всего я задаю своим гостям вопросы, на которые сам не знаю ответа. И искренне хочу услышать их мнение! Всю жизнь не мог для себя сформулировать, что такое талант. Художник Мхер Хачатрян сказал мне: «Талант – это то, чем ты по-настоящему хочешь заниматься, куда ты хочешь вкладывать свою энергию. Это не то, с чем ты рождаешься. Это то, чему ты себя хочешь посвятить.» Для меня это был… Ответ.

Острого желания вернуться назад, к танцам, никогда не возникало?
Это расставание – словно и не расставание вовсе… Я ушел из танцев, но в то же время сейчас пытаюсь пройти один серьезный кастинг – на новый тур Мадонны. Сам удивился своему желанию! С другой стороны, если пройду, как буду писать интервью? Интервью важнее. Работать в компании Мадонны – очень круто. Но мне интереснее с ней поговорить, а не потанцевать, пообщаться, а не быть частью ее шоу.

Люди вас часто удивляют?
Да! И, искренне надеюсь, никогда не перестанут этого делать! Удивляют чаще всего красотой и талантом. Именно поэтому далеко не всегда я интервьюирую знаменитостей. Не менее интересны и артисты, которые только-только начинают свой путь. Мне кажется, очень важно дать им возможность быть замеченными. Я знаю, что такое непризнанность, неизвестность, неоцененность. Видел много талантливых людей, у которых просто не было возможности показать себя, проявить публично. Но, поверьте, им тоже есть что сказать миру.

Одно из последних ваших интервью было с сыном Сергея Есенина – Александром  Сергеевичем…
Да, но материал не вышел. То ли я к нему не готов, то ли что-то изменилось во мне после нашей встречи… Этот человек – ученый, политический деятель, поэт - прожил невероятно насыщенную жизнь. Чрезвычайно много сделал для нашей страны. По праву может называться одним из самых важных людей в истории Советского Союза… И когда понимаешь, через что он прошел, а потом заглядываешь в абсолютно не интересующиеся нашим миром глаза… Это настораживает. Пугает! Появляется какой-то внутренний спокойный трепет – если только трепет может быть спокойным!..

Я написал материал. Возможно, опубликую через несколько лет – если переживу, перечувствую и смогу его выпустить. Но пока не вижу читателя, который прочтет то, что написано словами и между строк. Эта встреча была настолько интимной, важной, радикально меняющей все, что… мне не хочется сейчас этим делиться. Она оказалась одной из решающих – не в моей журналисткой карьере, а в моей жизни. Я вошел в его комнату одним человеком, а вышел другим. Хотя мы практически не говорили. Просто сидели. Это было нечто большее – разговор без слов. И он о многом заставил меня задуматься. В первую очередь, о том, что жизнь – игра. У каждого своя роль. Поиграем и... все.

Не нужно об этом забывать.

Текст: Юлия Удовенко
Фото: Jeong Park

Август, 2015